И тогда, не  знаю  почему, у меня что-то оборвалось внутри. Я заорал во
все  горло,  стал оскорблять его,  я  требовал,  чтобы  он  не смел за  меня
молиться. Я схватил  его за ворот. В порывах негодования и злобной радости я
изливал на  него то, что  всколыхнулось на  дне  души моей. Как он уверен  в
своих небесах! Скажите на милость! А ведь  все небесные блаженства  не стоят
одногоединственного волоска  женщины.  Он даже не  может считать себя живым,
потому что он живой мертвец.  У меня вот как будто  нет ничего за  душой. Но
я-то хоть уверен в себе, во всем уверен, куда больше, чем он, -- уверен, что
я еще  живу  и  что скоро придет ко мне смерть. Да,  вот только  в этом я  и
уверен. Но  по  крайней мере  я знаю, что это реальная истина,  и не бегу от
нее. Я был прав, и  сейчас  я прав и всегда был прав. Я жил так, а не иначе,
хотя и мог  бы  жить иначе. Одного я не делал, а другое делал. И раз я делал
это другое, то  не мог делать первое. Ну  что  из  этого?  Я  словно  жил  в
ожидании той минуты бледного  рассвета, когда окажется, что  я прав.  Ничто,
ничто не имело значения, и я  хорошо знал почему. И он, этот священник, тоже
знал почему.  Из бездны  моего будущего  в течение всей  моей нелепой  жизни
подымалось  ко  мне  сквозь еще не наставшие  годы  дыхание  мрака,  оно все
уравнивало на своем пути, все доступное мне в моей жизни, такой ненастоящей,
такой призрачной  жизни. Что мне смерть "наших ближних", материнская любовь,
что  мне  бог, тот или иной образ жизни, который  выбирают  для  себя  люди,
судьбы, избранные ими, раз одна-единственная судьба должна была избрать меня
самого, а  вместе  со  мною и  миллиарды других  избранников, даже тех,  кто
именует  себя, как господин кюре, моими братьями. Понимает он это? Понимает?
Все кругом -- избранники. Все,  все  -- избранники, но им  тоже когда-нибудь
вынесут приговор. И господину духовнику тоже  вынесут приговор. Будут судить
его за убийство, но пошлют на смертную  казнь только за то, что он не плакал
на  похоронах матери. Что тут удивительного?  Собака старика Саламано дорога
ему была не  меньше  жены. Маленькая  женщина-автомат  была  так же во  всем
виновата, как парижанка, на  которой женился Массон,  или  как Мари, которой
хотелось,  чтобы  я  на  ней  женился.  Разве  важно, что Раймон  стал  моим
приятелем так же, как Селест, хотя Селест во сто раз лучше его? Разве важно,
что Мари целуется сейчас с каким-нибудь новым Мерсо? Да понимает ли господин
кюре,  этот  благочестивый  смертник, что  из  бездны  моего  будущего...  Я
задыхался,  выкрикивая все это. Но  священника  уже вырвали из  моих  рук, и
сторожа грозили  мне. Он утихомирил  их  и с минуту  молча смотрел  на меня.
Глаза у него были полны слез. Он отвернулся и вышел.

Альбер Камю. Посторонний